Аркадий Иосифович Ваксберг, Сборник очерков «У крутого обрыва», 1978 год.

«Смерч» – очерк о гибели туристов в 1975 году

Очерк Аркадия Ваксберга из архива газеты «Литературная газета» о гибели туристов на Кавказе. Трагический случай гибели 21 туриста в горах на Всесоюзном маршруте №30 — «Через горы к морю».

Собирая материалы для книги «Путеводитель туриста: «Тридцатка», для раздела «Гибель туристов в 1975 году», чтобы воссоздать более точную картину всей трагедии, я с трудом нашёл и оцифровал архивы газет сорокалетней давности. Очерк Аркадия Ваксберга, который был опубликован в Литературной газете (1976 год) и наделал много шума, раскрывает некоторые факты, которых мне не доставало для завершения книги. Меня не интересует, кто и при каких обстоятельствах погиб, и кого винить в трагедии. Важно, сделать выводы, чтобы не получить подобный и печальный опыт. Изучая информацию из разных источников, понимаешь, что журналисты допускают неточности и опечатки, прибавляют ко всему прочему не только чужие, но и свои личные мнения. Кому верить? Слова не могут быть истинной! Именно поэтому я решил собрать информацию по крупицам из разных источников, отсеяв сомнения и неточности.

Фотографии не имеют отношения к данной статье. Фото взяты из архива судебного разбирательства и личных архивов.

Аркадий Ваксберг — известный автор популярных «судебных очерков», систематически печатавшихся в «Литературной газете»

Смерч

Утро десятого сентября было солнечным и прохладным. Типичное утро в горах, когда лето уже на исходе. Вышли в восемь с минутами. Пятьдесят один турист и два инструктора растянулись на тропе длинной цепочкой. Слева и справа стояла стена леса. Солнце едва пробивалось сквозь белёсую дымку и плотный пихтарник. Шли молча — берегли силы для крутого подъёма.

Инструкторы Ольга Ковалёва и Алексей Сафонов, студенты сельхозинститута, вели плановые группы тридцатого маршрута, что проходит через перевал Фишт к Чёрному морю, во второй или третий раз. Работа казалась несложной, вполне подходящей для летних каникул: пройтись налегке, попеть у костра весёлые песни, поваляться на пляже. И вернуться поездом в исходную точку. Она была тем доступнее и проще, эта работа, что заботливый турсовет снабдил их маленькой книжечкой, из которой щедрой рукой они черпали «текст для беседы». На день девятый – а именно он-то и наступил – инструктору были даны такие ценные указания: «…Обратить внимание на смену растительности… Назвать типичных представителей… зонтичных (борщевик, лигустикум, бутень и другие) и сложноцветных (крестовники, цыцербита и др.). …Тропа медленно поднимается вверх… Инструктор делает привал и рассказывает обзор панорамной точки…»

В помощь инструктору Всесоюзного маршрута №30
В помощь инструктору Всесоюзного маршрута №30

Накануне они долго сидели с туристами у костра, ели традиционную лапшу, замешенную на сгущёнке, и пели столь же традиционные песни – про пресловутые голубые пижамы, издавна ставшие для любителей горных походов синонимом изнеженности, праздности и лени. И ещё они пели про счастье трудных дорог, про перевалы, покорившиеся отважному племени путешественников, про бури и штормы, которые нипочём сильным, умелым и ловким. Пели пока костёр не затух и не пришло время короткого сна – до ранней побудки, до нехитрого завтрака и до старта – наверх, по узкой неровной тропе, почему-то отмеченной на картах и атласах как автодорога.

Итак, они вышли в восемь с минутами. Вскоре показалась вершина Гузерипля – начались альпийские луга. Предстояло сделать привал и «рассказать обзор». Но тут вдруг солнце скрылось, и сразу заморосил дождь, колючий и нудный. До «панорамной точки» оставалось всего ничего, а там шёл спуск к приюту «Фишт», который туристы одолевают обычно за какой-нибудь час. Решили идти дальше, ускорив шаг.

«Примерно через восемь километров пути – из шестнадцати, которые надо было пройти в этот день, – вслед за дождём неожиданно налетел ураганный ветер. Совершенно чёрные тучи не ползли, а летели прямо на нас. Мы оказались на ровной, голой местности, спрятаться было негде… Я вырос в горах, ходил с отцом на Эльбрус, но ничего подобного не видел».

(показания следователю инструктора Алексея Сафонова.)

«Всё произошло внезапно… Мелкий дождь не предвещал бури, даже когда он перешёл в мокрый снег. Вдруг поднялся ветер такой силы, что невозможно было удержаться на ногах… Через несколько минут сдуло, как пушинку, одного из наших туристов – Феликса Шинова. Мы видели, как с огромной быстротой он пролетел по равнине и его унесло в пропасть. Он даже не успел крикнуть… Вскоре из-за туч, ветра и снега нельзя было ничего увидеть даже в двух шагах от себя… Нас охватила паника и страх…»

(показания следователю туристки Людмилы Косяковой.)

Это был печально знаменитый смерч, который обрушил в те же часы гигантские столбы воды на Сочи, Хосту и Адлер. Тот самый смерч (о нём много писали), который сломал дома, искорёжил машины, вырвал с корнем сотни могучих деревьев, перепутал линии электропередач, смял в гармошку рельсы железных дорог. Сюда, на северные склоны Кавказского хребта, донеслось его громкое эхо в виде ураганного ветра и снежной метели.

На побережье в единоборство со смерчем в тот час вступили десятки тысяч хорошо организованных, умело нацеленных оперативным штабом людей: моряки и солдаты, монтёры и железнодорожники, пожарные, строители, врачи… Здесь, в горах, отрезанные от жилья, лишённые связи, не имеющие никакого опыта борьбы со стихией, его встретили пятьдесят три туриста, которым внезапно выпала тяжкая доля побороть слепую силу природы не в песне, а в жизни.

Наступила критическая минута принимать немедленное решение. Отдать приказ, которого ждали растерявшиеся, испуганные люди. Приказ, очевидный даже тогда, в панике и смятении: вернуться назад, по тропе, которую еще не успело занести снегом (от леса туристов отделяло всего каких-нибудь триста метров). Это был знакомый, только что пройденный путь, по которому в первую очередь и могла прийти помощь.

Но вместо этого единственно правильного приказа был отдан иной: спускаться к другому лесу – по заросшему кустарником склону. В неизвестность незнакомым путем…, впрочем, местным жителям этот обрыв хорошо известен. И обрыв, и ручей, текущий внизу, они окрестили зловещим словом «Могильный» – именем, которое говорит само за себя.

Ни туристы, ни инструкторы ничего про Могильный не знали. Сафонов отдал приказ, и ему тотчас повиновались: последний приказ, имевший реальную силу. Больше никто уже не слушал инструкторов, даже тогда, когда их распоряжения были точны и разумны. В пурге туристы растеряли друг друга. Ураганной силы ветер глушил их голоса. Ноги скользили по снегу. Колючий кустарник не давал возможности найти опору рукам.

Цель, казалось, была уже близка, когда в пропасть сорвался Семён Дужанский. Он чудом застрял на крохотном уступе: за ним была крутая, почти отполированная скала, под ним — глубокая бездна. «Сеня, — крикнул ему его друг Николай Загорянский, забойщик из Кадиевки, – я сейчас…» — «Коля, не надо, — отозвался Дужанский, — засыплешь меня и свалишься сам. Когда устроитесь, кинь мне веревку». — «Хорошо, Сеня, – кричал За­горянский, — вот костер разведем и вытащим тебя. Ты продержишься, Сеня?» — «Продержусь!.. — донеслось снизу. — Не волнуйтесь, я продержусь!..» Спуск занял часа полтора. Выбившихся из сил, продрогших людей внизу ждала преграда: тот самый Могильный ручей, который вздулся от потока воды и превратился в грозную реку, с дьявольской скоростью несшую не только стволы деревьев, но и огромные каменные глыбы.

Группы номер девяносто три больше не существовало. Были разрозненные группки людей, отрезанные друг от друга водой, лавиной и лесом, мятущиеся среди пурги в поисках хоть какого-нибудь навеса.

Добравшись наконец-то до леса, инструкторы увидели, что с ними всего лишь человек двадцать. Остальные отстали. Один из инструкторов – Ольга Ковалёва ослепла от снежной сечки. Другой — Алексей Сафонов — отправился на поиски отставших. Ему удалось найти только троих.

Надвигался вечер. Метель все еще не прекращалась. Ни на туристах, ни в их рюкзаках почти не было теплых вещей. Легкая одежда превратилась в ледяную коросту. Каждое движение причиняло боль. Спички, беззаботно брошенные в рюкзаки, отсырели: ушли часы, прежде чем кое-как удалось разжечь костер. Никому не хотелось идти за сучьями — только бы стоять, не двигаясь и заткнув уши…

Из тех, кто, ища спасения от урагана, устремился к лесу по склонам обрыва Могильный, лишь половина собралась ночью у чуть тлеющего костра. Кто половчее, оказались ближе к огню и локтями отталкивали других, пытавшихся к нему пробиться.

Костер быстро затух. Еще больше похолодало. Даже здесь, за стеною густого пихтарника, не унимался снежный ветер. Где-то рядом, на другом берегу ручья, так и не успевшие соединиться с основной группой, обессилевшие туристы, накрывшись клеенкой, легли на рюкзаки и, тесно прижавшись друг к другу, заснули. Эта роковая ошибка стоила четырех жизней.

Утром Сафонов с пятью туристами пошел искать пастуший балаган. Этот крохотный домик без окон стоял на голом плато метрах в двухстах от туристской тропы. Сейчас все замело снегом, не осталось ориентиров, и все-таки Сафонов сумел добраться до цели.

Практически было мало надежды на то, что в балагане есть люди. Когда близится непогода, животные чуют беду и сами спускаются вниз, а с ними, естественно, и пастухи. Так случилось и на этот раз: старая корова Машка еще под вечер 9 сентября стала тревожно мычать, увлекая за собой стадо с альпийских лугов. Но в гуртах, которые опекали пастухи Виктор Острецов и Владимир Край­ний, Машки не оказалось — только неопытные молодые бычки. Их неопытность спасла много человеческих жизней. Когда налетел ураган, спускаться уже было поздно: Острецов и Крайний остались в своем балагане. На них и вышел Сафонов утром 11 сентября.

У пастухов была только пара сапог на двоих, и, однако, Крайний тотчас стал оказывать помощь пришедшим, а Острецов, немедля ни единой минуты, помчался к месту беды.

«Помчался» — это сказано, конечно, в запале. Мчаться было ему никак невозможно. Снега намело по пояс. А местами — и больше. Сильный ветер задул следы. Объяснить, где остались туристы, Сафонов не мог. Надо было искать.

И Острецов нашел. Помогла собака — умная, натренированная. Она вела, словно знала дорогу, почти три километра. Туристы стояли полукругом у потухшего костра и ждали. Слабая и случайная, помощь все же пришла. Что он мог, Острецов? Один, без одежды, без транспорта, без снаряжения и медикаментов. Разве что указать путь в свой балаган. Это вовсе не мало. Но слабые от этого не стали сильнее. Одолеть новый подъем, увязая по грудь в снегу, сумели не все.

Те, кто был здоровее и крепче, сразу взяли быстрый темп: не терпелось скорее к теплу. Обмороженные, измождённые отстали. Острецов сдерживал группу, требуя оказать помощь отставшим. Его не слушались, рвались вперед, поспешая за уверенно ведшей к дому собакой.

«Ребята, не бросайте меня! — уже без слез, едва слышно прошептала Дина Наймон. Она совсем не могла двигаться. Изо рта шла пена. — Ради детей… Их у меня двое…» Рядом были инженер Михаил Решкин и механик Валерий Соколов. И еще Владимир Третьяков, преподаватель одного из училищ. Именно он и сказал: «Дина, не бойся, мы тебя не оставим… Полежи немножко, мы скоро придём». Они лихо рванулись вперед и — не пришли. Добравшись до балагана, она залезли под одеяло и вскоре уснули.

Кроме Зины на пути к балагану погибли еще трое. «Если бы мы всем помогали, трупов было бы больше», — заявит потом на следствии Соколов.

Крохотный балаган вмещал от силы шестерых-семерых, но тут уж было не до комфорта. На нарах вповалку под тремя одеялами набилось человек пятнадцать. Остре­цов остался оказывать помощь. Крайний обул его сапоги и собрался на поиски остальных. Тут-то и раздались за дверью возбужденные голоса: увязая в снегу, к дому направлялись полсотни мужчин и женщин.

Это была девяносто четвертая группа — в полном составе, под руководством трех инструкторов. Нисколько не пострадавшие в сложных условиях трассы, инструкторы и туристы не стали, однако, искушать судьбу; свернув с тропы, они решили заглянуть к пастухам, чтобы узнать, много ли снега на перевале.

«На Фишт не пройти, — коротко ответил Крайний. И сразу же перешел к делу: — Водка есть?» — «С утра пораньше?» — съязвил один из туристов, вглядываясь в темноту балагана. «Растереть…— не вдаваясь в подробные объяснения, сказал Крайний и обреченно кивнул на нары: — Видишь, сосульки…»

Еще с четверть часа новоприбывшие топтались на месте — совещались, как быть. Потом — цепочкой, с ровным интервалом один от другого, во главе с инструкторами — тронулись в обратный путь к приюту «Армян­ский».

Впрочем, из трех инструкторов девяносто четвертой дезертировало только двое. Третий остался — это была Галя Кузминкина, студентка политехнического института.

Вопрос: «В вашей группе было много больных?

Ответ. Больных не было. Только здоровые и физически выносливые.

Вопрос. Возникло ли хоть у кого-нибудь из ваших туристов желание помочь терпящим бедствие?

Ответ. Такого распоряжения туристам не давалось.

Вопрос. Вы не только не пошли на поиски, но даже унесли с собой ледорубы, все продукты и теплые вещи. Разве вы не понимали, что они пригодятся пострадавшим?

Ответ. У нас просили только водку… Если бы нас попросили о продуктах или о помощи, мы не отказали бы.

Вопрос. А кто вас должен был об этом просить?

Ответ. Не знаю».

(Допрос в суде Сергея Борзенко, инструктора 94-й группы, студента политехнического института.)

«Вопрос. Почему вы повернули назад?

Ответ. Пастухи сказали, что пути на Фишт нет.

Вопрос. Судьба 93-й группы вас не интересовала?

Ответ. У них были свои инструкторы. Мы несли ответственность за 94-ю. Благодаря правильно принятому решению у нас обошлось без жертв.

Вопрос. Но люди попали в беду, они нуждались в вашей помощи. Вы подумали об этом?

Ответ. Нам это не пришло в голову.

Вопрос. Однако Кузминкиной это в голову пришло. Чем вы можете объяснить, что она все же осталась?

Ответ. У нее были личные мотивы, а не общественные…»

(Допрос в суде Людмилы Таранухиной, инструктора 94-й группы, студентки политехнического института.)

«Личные мотивы» у Гали действительно были. С ее разрешения я предаю это гласности. Алексей Сафонов был для нее не «просто товарищ», а друг, и она не захотела оставить его в эту трудную, критическую минуту. Сафонов двигаться не мог: его растерли водкой, накормили, дали воды. Ольга Ковалёва по-прежнему ничего не видела. Пастух Крайний и Галя Кузминкина вдвоем пошли в район Могильного обрыва — на поиск.

Уже совсем стемнело. Девяносто четвертая вернулась на «Армянский» и преспокойно варила обед. Трапеза заняла четыре часа, хотя за час даже слабейший мог бы спуститься на базу «Кавказ» и рассказать о драме, разыгравшейся в горах.

Крайний и Кузминкина в полной темноте несколько часов блуждали по заснеженному, таящему опасности лесу. Поздно ночью они привели в приют спасенных ими людей. Судьба по крайней мере человек двадцати все еще была неизвестна.

Семеро из тех, кто не был найден, грелись в этот момент у костра и предавались воспоминаниям о приключениях, выпавших на их долю. Им тоже пришлось нелегко при спуске к ручью, их тоже валил буран и глушил ветер. Им тоже отнюдь не было жарко, несмотря на тёплые вещи, извлеченные из рюкзаков. И конечно, их тоже охватил-таки страх, когда они остались ночью в лесу, на снегу, без крова, вдали от людей.

Но оторвались от своих товарищей они вовсе не по злой воле рока, а по своей собственной воле, отлично сознавая, что именно они делают. И зачем.

Когда Сафонов после спуска к ручью ушел на розыск оставшихся, семеро самых опытных и выносливых — две женщины и пятеро мужчин — бросили слабых и «решили пробиваться, рассчитывая лишь на себя»: так показывал потом на следствии инженер-конструктор Анатолий Иващенко. «Считаю, что мы поступали правильно, — продолжал он.— Конечно, наш уход усложнил положение оставшихся. Если бы мы были все вместе, многие из погибших остались бы живы. Но должен ли я считать ответственным за случившееся себя? Нами плохо руководили… Если бы мы остались, может быть, выжили бы другие, но погиб кто-то из нас…»

«Вопрос. Почему вы самовольно ушли от группы?

Ответ. Я как все… Вижу, уходят шестеро других, и я с ними.

Вопрос. Но вы обещали вытащить из пропасти своего упавшего друга. Почему вы не сделали этого?

Ответ. Дужанский к тому времени уже погиб.

Вопрос. Вы это знали точно?

Ответ. Предполагал.

Вопрос. Это случилось днем 10 сентября?

Ответ. Да».

(Допрос на суде туриста Николая Загорянского.)

«Дужанский Семен Семенович, 1940 года рождения… умер от переохлаждения организма… Смерть наступила не ранее 11 сентября…»

(Заключение судебно-медицинской экспертизы.)

У другого члена «великолепной семерки» — Виктора Свеженцева — оказался неплохой «аварийный запас»: продукты, одежда, надежно укрытые от влаги бумага и спички. И даже карта — плохонькая, но все-таки карта, пригодная для ориентировки. «Мы не должны расплачиваться за легкомыслие инструкторов, — напишет он потом в собственноручных показаниях следователю, — …Я был уверен, что помощи ждать неоткуда, и рассчитывал только на себя». Следователь попросит уточнить: на кого же тогда должны были рассчитывать те, у кого меньше сил? Свеженцев ответит — опять же собственноручно: «Самым основным фактором, приведшим к катастрофе, явилось отсутствие воли к жизни у большинства людей. Кто хотел выжить —тот выжил». Последнюю фразу, как афоризм, он жирно обведет чернилами несколько раз и трижды еще подчеркнет.

Значит, жить не хотела Дина Наймон, умолявшая помочь ей добраться до балагана? Или Таня Федюхина, тоже, как и Дина Наймон, мать двоих детей, оставшихся сиротами? Или Сеня Дужанский, висевший над пропастью не менее суток, терпеливо ожидая, когда протянется к нему рука друга?

Но оставим эти риторические вопросы. Задавать их бессмысленно. Познакомимся лучше еще с одним из тех, кто хотел и сумел выжить.

Кандидат технических наук, доцент института Трофим Иванович Зотов был одним из «старейшин» группы. И по возрасту (43 года), и по туристскому опыту, и по общественному положению. Чтимый студентами преподаватель, солидный ученый, душа компаний, признанный вожак походов и экскурсий. На его туристском счету — не то что кавказский маршрут первой категории (то есть простейший из всех возможных), но и труднейшие походы по Карпатам и Алтаю. И сейчас, когда пишутся эти строки, он, кажется, где-то в Киргизии: путешествует по Тянь-Шаню.

В блокноте Трофима Ивановича есть такие теплые записи на память от его друзей по походам: «Мужчину красит порядочность, я рад, что был с вами»; «В веселых и трудных походах по Волыни ты, Троша, был настоящим мужчиной»; «В походах легко, когда рядом с тобой сильный на выручку товарищ, такой, как ты, Троша». Как же мог он, этот «сильный на выручку», этот «настоящий мужчина», оставить мятущихся, растерянных людей, как не понимал, что самое главное, в чем нуждались они, — это в опытном руководстве, в авторитетном слове, в правильно принятом решении, которому все поверили бы и подчинились? Ведь ясно же, что девятнадцатилетние инструкторы, годившиеся ему в дети, ни по жизненному и туристскому опыту, ни по внутренним волевым качествам не сумели перед лицом внезапной беды возглавить людей. Как же мог именно он, воспитатель, учитель, «настоящий мужчина», турист-разрядник с немалым стажем, — как же мог он сбежать, не принять руководство, не сплотить вокруг себя товарищей по несчастью?

Я искал ответы на эти вопросы в его скупых показаниях следствию — искал, но, увы, не нашел. Вместо них я нашел другое.

«Спуск на дно ущелья занял почти полтора часа и был очень труден… Несколько раз мне приходилось останавливаться, чтобы передохнуть и осмотреться. Снег на деревьях, кустарнике, траве создавал очень красивый пейзаж».

(Собственноручные показания Т. И. Зотова следователю.)

Только что сдуло Шинова, и он погиб на глазах у всех. Свалился в пропасть Дужанский… Сквозь рёв урагана слышны тревожные голоса мечущихся в поисках укрытия людей…

«Вопрос. На что вы обратили внимание при спуске в ущелье?

Ответ. …Зелень в снегу смотрелась очень красиво…»

(Допрос Т. И. Зотова на предварительном следствии.)

Что же делали они потом, эти «эстеты», эти «истинные мужчины», эти яростные «борцы за жизнь»? Двое суток они пережидали в лесу непогоду, греясь у костра и ведя неторопливые беседы. Они жарили тушенку с зелёным горошком, варили макароны и манную кашу, пили какао и кофе. Не торопясь, экономя силы, любуясь пейзажем, в обход дошли до приюта «Армянский». И ждали оваций: ведь они без всяких потерь, не растерявшись, сохранив присутствие духа, одолели стихию.

Вместе со всеми их поместили в больницу, но там им действительно было нечего делать. Иващенко и Свеженцев из больницы сбежали и в самый разгар следствия, когда шел поиск причин, приведших к гибели их товарищей, на поезде отправились в Сочи. Свеженцев пошел в горисполком — требовать «чуткого отношения к пострадавшим». Про драму в горах там уже знали, отнеслись поистине чутко — выделили для него и для Иващенко двухместный коттедж, где они и проблаженствовали недели три.

На суд иные члены «семерки» предпочли не явиться, сослались на занятость и нездоровье. Кое-кто уклонился даже от явки в прокуратуру — за счет государства. «Уважаемый прокурор, — ответил Иващенко, получив повестку, — если вас интересует, каким образом я остался жив, пришлите следователя в Киев, где мы с ним поговорим…»

Ошибется тот, кто решит, что в девяносто третью туристскую группу затесались одни лишь — как бы выразиться помягче? — «порядочные мужчины». Это было бы оскорблением для памяти тех, кого уже нет, и несправедливостью ко многим живущим.

Когда Алик Старосельский отталкивал слабых от едва тлеющего костра, Виталий Галушко из Запорожья обмороженными руками рубил сучья для этого же костра и, продрогший до костей, отдал обессилевшим девчонкам свой спальный мешок.

Когда Решкин, Соколов и Третьяков бросили Зину, ее и другую туристку, Зою Губа, тащил на себе рабочий Валерий Никитенков. Потом он выбился из сил, и Вале­рия сменил семнадцатилетний повар из Днепропетровска Игорь Коляда. Он остался с ними до последней минуты.

Когда Светлана Ветрикуш не смогла идти от усталости, ей вызвался помочь электросварщик из города Жданова Михаил Осипенко. Он ушел за брошенным рюкзаком, где были продукты, заблудился и погиб. Светлана выжила — с обмороженными ногами ее последней разыскали спасатели.

Зададим вопрос столь же банальный, сколь и необходимый: как могло все это произойти? Имеем ли мы дело с несчастным случаем — трагическим, но неотвратимым — или речь идет о преступной халатности, о пренебрежении к долгу, о безответственном легкомыслии, за которое заплачена слишком дорогая цена?

Контрольный срок прихода группы на Фишт истекал в шестнадцать часов. Для нормальных условий этот срок давался с солидным запасом: ни одна группа за весь сезон не пришла позже тринадцати. В условиях непогоды три лишних часа как раз и составляли необходимый резерв.

Девяносто третьей не было ни в шестнадцать часов, ни в семнадцать. За стенами каменных корпусов, надежно защищавших от бури и стужи, лютовала метель, выходить, естественно, не хотелось, и инструкторы, находившиеся на базе, решили, что девяносто третья, застигнутая в пути ураганом, просто-напросто вернулась на Армянский приют. Правда, двое отправились все же навстречу, но, не дойдя до перевала, вскоре вернулись…

«Я был инструктором 92-й группы. Мы пришли на Фишт днем раньше и должны были дождаться 93-й… Она не пришла к сроку, и мы были убеждены, что туристы укрылись на Армянском.

Вопрос. Вы не допускали, что их могло постигнуть бедствие и что они нуждаются в помощи?

Ответ. В принципе это не исключалось.

Вопрос. Почему же вы не пошли их искать?

Ответ. Меня никто не приглашал.

Вопрос. А кто вас должен был пригласить?

Ответ. Не знаю».

(Допрос на следствии Геннадия Беляева, альпиниста, студента университета.)

Этот срок потому и называется контрольным, что его нарушение должно немедленно влечь за собой какие-то меры. Даже если светит солнце и полный штиль. А уж при внезапной метели, при бешеном ветре тем паче. Ведь любому понятно, что это значит: не гром — ураган среди ясного неба! В горах. Ранней осенью, когда его не ждут.

Но никаких обязательных правил — что надо делать, если срок этот истек, — оказывается, не существует. Нигде не записано, кто, как и когда принимает на этот случай совершенно определенные, заранее предусмотренные меры. С учетом конкретной обстановки и — главное — с учетом реальных возможностей каждый действует в меру своей совести и своего разумения. И все-таки действует!

А если бездействует?..

Рации на Фиште не было. Телефона — тоже. Никакой связи с внешним миром. Но были десятки здоровых, выносливых, не уставших от схватки с непогодой людей. Они грелись у огня и сквозь толстые стекла окон любовались необычным пейзажем.

«Инструкторы группы № 92, находившиеся на приюте Фишт, имели реальную возможность сообщить в контрольно-спасательный отряд области о нарушении группой № 93 контрольного срока. Для этого им было необходимо не позднее 16.30—17.00 10 сентября 1975 года направить оперативную группу в Бабук-Аул, где имеется действующая радиостанция Кавказского государственного заповедника. Также нужно было… послать мобильную группу на турбазу «Кавказ» через Армянский перевал и Партизанскую поляну. Реальность такого шага подтверждается прохождением этого маршрута 10 сентября (от Партизанской поляны до Фишта) и 11 сентября (в обратном направлении) в одиночку инструктором Гасиловым при тех же погодных условиях, в каких оказалась группа № 93».

(Экспертное заключение мастеров спорта по туризму Ю. Штюрмера, Б. Гельфгата и Ю. Александрова.)

Инструктор Гасилов группу не вел, он был, как говорится, в простое и на досуге фотографировал туристов перед их уходом с «Кавказа». Верный своим обязательствам, он не поленился пройти двадцать семь километров в один конец, чтобы вручить девяносто третьей готовые снимки. В пути его также застигла пурга, но дорога, по которой он шел, была хоть и длиннее, а легче. Она обходила стороной продуваемые всеми ветрами альпийские луга, да и недаром Гасилов слыл бывалым и сильным спортсменом.

Он добрался до Фишта, прождал группу весь вечер и ночь, а утром вышел обратно и около часа дня вернулся на базу «Кавказ». Прошли уже сутки с тех пор, как девяносто третья попала в беду, и почти двадцать два часа после истечения контрольного срока. Наконец-то на базу поступило достоверное сообщение о том, что группа потеряна. Поступило случайно, но все-таки поступило. Вот сейчас — хотя бы сейчас! — поднимут тревогу!..

Директор базы Крикор Зейтунян отличался спокойствием и хладнокровием. Он не любил быстрых решений, тем более, если их принимать предстояло ему самому. куда торопиться? Зачем нервничать? «За туристов отвечают инструкторы, — сказал Гасилову Зейтунян. — За то им и деньги платят». И потом — есть ли точные данные, что действительно что-то случилось? Поднять шум — значит напугать других туристов. Отвлечь занятых людей от работы и отдыха. Вот информировать начальство в общей форме, с максимальным спокойствием, что погода ухудшилась и что «группа застряла в пути», — дело другое.

Галочка была поставлена: «Меры приняты». Шли телефонные разговоры с Майкопом: «Что случилось?» — «Пока ничего. Но метель…» — «А точнее?..» — «Меня беспокоит…» — «Только без паники… Проверьте маршрут…»

Время неумолимо отсчитывало часы…

Инструкторы Деев и Росинов пошли по тропе к Ар­мянскому приюту — узнать, как там все же дела. Уже темнело. Заканчивался день 11 сентября. Туристы девяносто третьей больше суток мерзли в горах. Внизу — «проверяли маршрут».

Маленькие ручейки превратились в ревущие потони. Снег валил и валил, а над ним, над снегом, в черных тучах, обложивших все небо, грохотал гром, и лиловые молнии били прямо в лицо.

Девяносто третьей на Армянском, естественно, не было. Была девяносто четвертая, которой — по расписанию — давно полагалось быть тоже на Фиште. «Как там, наверху? — спросил, кажется, Деев. — Про девяносто третью не слыхали?» — «Не слыхали, а видели, — мрачно ответила Людмила Таранухина, инструктор девяносто четвертой. — Половина затерялась, есть мертвые и больные».

Спуститься от Армянского до «Кавказа» и сообщить наконец на базу всю правду не представляло никакой сложности — это мог сделать любой из тех, кто был на приюте. Но предпочли это сделать все же Росинов и Деев, опытные инструкторы, не уставшие от похода, прекрасно экипированные, отлично знающие местность. Они выбрали путь не наверх, к терпящим бедствие, а вниз — к дому.

Продолжались телефонные переговоры, шли совещания. Издавались приказы «об организации оперативного штаба», «о повышении требовательности к инструкторскому составу», «о подготовке к проведению спасательных работ». После ужина, на танцах, Зейтунян и Росинов отозвали Гасилова и предупредили: «если спросят», сказать, что тот вернулся на «Кавказ» не в четырнадцать часов, а в двадцать. Ложь «оправдывала» бездействие еще в течение половины дня.

Девяносто третья осталась без помощи на вторую ночь…

…Спасатель — должность не штатная. В спасатели идут добровольцы, любящие и знающие горы, не равнодушные к чужой беде, готовые в любую минуту, по первому зову выйти на помощь. И «деньги за это» им вовсе не платят.

По первому зову! Значит, все-таки надо поднять тревогу, бросить клич, чтобы люди собрались и отправились на гуманнейший и опасный подвиг. Рабочие, колхозники, механизаторы, шоферы, врачи, они, в сущности, вечно мобилизованные «альпийцы», которых сигнал беды и посреди дня, и посреди ночи может оторвать от работы, поднять с постели и бросить в бой.

«Сигнал беды», «зов тревоги» — до сих пор мне казалось, что это не только метафора, что за нею скрывается сугубо практический, деловой смысл. Что есть вполне конкретный, заранее установленный механизм спасения, четко срабатывающий, когда некий дежурный на вахте нажмет тревожную кнопку.

Увы, только казалось…

«С момента нарушения контрольного срока до поступления сигнала об этом (совершенно случайно!) прошло около 22-х часов. С момента поступления на тур-базу сообщения о ЧП до выхода первой спасгруппы (четыре человека!) прошло еще 11 часов… Поступившая в областной совет по туризму информация о происшествии была доведена председателем совета Киздермишевым до начальника спасотряда с задержкой более чем на 4 часа, а до краевой контрольно-спасательной службы — на срок около суток, что лишило возможности квалифицированные кадры спасателей включиться в поиск… Особо следует отметить отсутствие заранее разработанной схемы развертывания поисково-спасательных работ и плана мероприятий на случай чрезвычайного происшествия».

(Заключение судебно-туристской экспертизы.)

Медленно, на ощупь, со скрипом приходили в движение плохо пригнанные друг к другу рычаги «машины спасения». Разными путями, иногда по чистой случайности, люди узнавали о драме в горах, не получая ничьих указаний, спешили наверх, чтобы влиться в группы, отправляющиеся на помощь.

12 сентября пешком и на лошадях, разными тропами и без всяких троп, обрастая все новыми и новыми добровольцами, устремились на поросшие лесами горные склоны спасательные отряды. К вечеру число спасателей достигло почти двухсот человек (в том числе свыше ста мастеров спорта).

Спасательные работы в сентябре 1975 года. Фото из архива судебного дела
Спасательные работы в сентябре 1975 года. Фото из архива судебного дела

Но было уже поздно.

13 сентября в условиях почти нулевой видимости из Адлера пробились сквозь пургу и туман два вертолета, и летчики отважно посадили свои машины на крохотном «пятачке» возле горы Гузерипль. Прибыли альпинисты, врачи…

Спасательные работы в сентябре 1975 года. Фото из архива судебного дела
Спасательные работы в сентябре 1975 года. Фото из архива судебного дела

Но было уже поздно.

На долю спасателей выпала горчайшая из задач: разыскать и эвакуировать погибших. Все оставшиеся в живых были к тому времени уже в безопасности.

Спасательные работы в сентябре 1975 года. Фото из архива судебного дела
Спасательные работы в сентябре 1975 года. Фото из архива судебного дела

А совсем рядом — дружно, без паники, помогая слабым, подбадривая унывающих — боролись со стихией туристы из параллельного маршрута №825. Не поддавшись ни ветру, ни стуже, москвичи под руководством инструктора майкопской студентки Надежды Волковой спасли и себя, и других.

И по другую сторону перевала, на южных склонах хребта, спасатели, организовавшись быстро и четко, не допустили в горах ни единой жертвы. Сочинский спасатель Николай Быковский и его товарищи вывели из района бедствия не только шедших по маршруту туристов, но и самодеятельные (в том числе нигде не заявленные) и группы, пастухов, строителей, спелеологов — много сот человек.

Спасательные работы в сентябре 1975 года. Фото из архива судебного дела
Спасательные работы в сентябре 1975 года. Фото из архива судебного дела

В девяносто третьей группе, вернувшейся в Майкоп, недосчитали многих…

Нравственная вина иных участников турпохода для всех очевидна, но она не снимает вины правовой с тех, кто обязан был по службе и должности предотвратить или хотя бы уменьшить беду. Это потом, когда все позади, призывают к ответу презревших совесть и честь. А сначала — спасают. С одинаковой мерой старания врач лечит достойных и недостойных. Пожарный тушит огонь, не задаваясь вопросом, законно ли приобретены горящие вещи. И милиционер не сверяется с характеристикой, чтобы взять под защиту жертву пьяного хулигана. Так что пусть не сместятся акценты, пусть малопривлекательный облик иных участников этой истории не заслонит от нас важной проблемы, столь зримо обнажившейся в ходе следствия и суда: имя этой проблемы — беспечность.

Список погибших во время стихийного бедствия 10 сентября 1975 года
Список погибших во время стихийного бедствия 10 сентября 1975 года

Только теперь, когда беспечность обернулась трагедией, мы можем осмыслить ее масштабы. Только теперь мы понимаем, как зыбка, ненадежна была судьба людей, ушедших наверх, как зависели они от воли случая, от рокового «авось». Повторю это снова: на горных приютах не было ни раций, ни телефона. Но там не было и аварийного фонда: когда пробило тревогу, на Фиште не оказалось ни одежды для спасателей и для терпящих бедствие, ни снаряжения, ни продуктов, хотя в акте ревизии от 1 августа утверждалось, что «спасфонд полностью укомплектован». Маркировка тропы была сделана из рук вон плохо, вопреки протоколу, где торжественно утверждается, что она в отличнейшем состоянии. Туристов повели не инструкторы-профессионалы (хотя бы и профессионалы-общественники), а совсем еще юные студенты, решившие летом подзаработать: у них не было ни опыта, ни квалификации, ни подготовки. Предельное число туристов, которые могут быть в подчинении одного инструктора, было сильно завышено: «гнали план». Медицинскому осмотру перед выходом в горы туристы фактически не подверглись: у них только измерили давление крови. Никто не проверил, умеют ли они действовать в условиях непогоды и есть ли у них теплые вещи. Их «забыли» предупредить, что осенью в горах случается всякое («они испугались бы выйти в поход» — так «объяснит» потом эту забывчивость председатель областного совета по туризму Ким Киздермишев). Запасного варианта маршрута и плана спасения на случай чрезвычайного происшествия не было вовсе. И наконец, никто не поинтересовался даже самым простейшим — сводкой погоды на ближайшие сутки.

Еще утром 8 сентября Майкопская метеостанция получила так называемое «штормовое предупреждение» — сигнал близящейся непогоды. В течение суток прогноз уточнялся, и, наконец, 9-го утром дежурный синоптик Тимохина составила сводку, правильность которой днем позже испытали на себе туристы девяносто третьей: «…снег, метель, сильное понижение температуры». Штормовое предупреждение от 8 сентября («похолодание, сильные дожди и грозы») дошло до туристских организаций, но не вызвало у них ни малейшей тревоги, не возымело никакого практического результата.

Штормовое предупреждение от 9 сентября вообще не дошло: Тимохина заполнила его «не на том» бланке. Номер телефона, по которому областной туристский совет должен был получить тревожное сообщение, в этом бланке отсутствовал. Сводку, переданную в эфир, туристские руководители, естественно, не услышали: на приюты и базы «не завезли» даже плохонькие приемники. Да если б и «завезли»!.. При той безалаберности, которая царила в туристском «ведомстве», вряд ли даже точнейший прогноз сыграл бы должную роль.

Эта безалаберность, это преступное легкомыслие существовали, конечно, и раньше. С тем же риском, с той же мерой опасности, с той же самой реальной возможностью и попасть в западню к слепой силе природы шли и до девяносто третьей девяносто вторая, девяносто первая и все остальные. Так же не было плана спасения, так же «отменно» маркировали тропу, так же ждал своего часа «укомплектованный» аварийный фонд. И подготовка инструкторов была нисколько не выше.

Просто сжалилась, удружила природа, не подвела, выдала вволю тепла и чистого неба. Все обошлось. И казалось, так будет всегда. Беспечность и равнодушие, ставшие нормой рабочего поведения, как бы подтверждались и самок жизнью: зачем тратить силы, зачем проявлять служебное рвение, если и так все идет хорошо? И туристские песни про сильных и смелых становились не призывом к истинной боевитости, к готовности встретить любую опасность, а ничего не значащим ритуалом — очередной галочкой о «проведенных мероприятиях».

Словесная трескотня, заполняющая вакуум, который образуется от беспечности и безделья, всегда сопряжена с огромными нравственными издержками, с материальным уроном. Иногда же, как видим, она превращается в подлинное бедствие. И может поставить человека на грань катастрофы.

В тот самый день, 9 сентября, когда — не в силу особенной человечности, а всего лишь в силу профессиональной обязанности — надо было проверить, какая будет погода, и принять реальные меры (задержать группу или придать ей для сопровождения отряд спасателей), Киздермишев созвал на «важное совещание» большое и малое руководство всех турбаз и приютов, спасательные службы и инструкторов. Он важно рассуждал о чуткости к людям, о том, что надо «повысить», «поднять», «мобилизовать». И все ораторы — их было не меньше чем два десятка, — уткнувшись в бумажки, целый день долдонили про «прибывших на отдых, забота о которых составляет первейший долг каждого из нас». Долдонили, не слушая себя и не слушая выступавших, а тем временем оставались считанные часы до драмы в горах, где с трагической беспощадностью предстала по истинному своему паритету цена трескучего слова.

Работая над этим очерком, я перечитал десятки инструкций, приказов, положений, постановлений — великое множество документов, определявших права и обязанности тех, кто профессионально причастен к этому массовому, увлекательному спорту. И знаете, что оказалось? Все там есть — и про то, какими должны быть инструкторы, и про то, как готовить туристов к походу. Есть про маркировку тропы и спасательный фонд, про аварийные сроки, про метеосводки и сигналы тревоги. Все предусмотрено до мелочей: на бумаге — не в жизни.

Когда во время процесса и прокурор, и судья пытались понять, почему эти разумные правила столь дружно не выполнялись, один из подсудимых произнес звонкую фразу, которая заставила о многом задуматься: «Мы же не формалисты!»

Добавить к сказанному остается немного. После длительного следствия в Майкопе состоялся суд над главными виновниками разыгравшейся драмы. К уголовной ответственности были привлечены директор турбазы «Кавказ» Зейтунян, директор турбазы «Горная» Строев, старший инструктор Рогозин, начальник контрольно-спасательного отряда Гайдинов и синоптик Тимохина.

Ни один подсудимый виновным себя не признал: все кивали на кого-то другого, а больше всего — на погоду. Получалось, что только погода одна виновата, а поскольку посадить ее на скамью подсудимых нельзя, то и судебный процесс становился вроде бы неправомочным. Получалось, что можно успешно работать только при хорошей погоде, а при плохой никто ни за что вообще не отвечает и, стало быть, спрашивать за печальный итог решительно не с кого.

Но суд с такой «божественной логикой» не посчитался. За преступную халатность виновные осуждены к лишению свободы на срок от двух до трёх лет (три года — максимальное наказание по закону), некоторые условно. Приговор этот совсем недавно вступил в законную силу.

Частными определениями суда отмечена самоотверженность пастухов Острецова и Крайнего и инструктора Волковой. (Мужественное поведение Гали Кузминкиной не отмечено, видимо, потому, что ею руководили столь не чтимые «личные мотивы».) В порядке поощрения все они получили по пятьдесят рублей. Для Острецова и Крайнего это было особенно кстати. Не рубли, разумеется, а благодарность. Дело в том, что, пока они спасали туристов, скот, естественно, остался без присмотра, и в итоге колхоз лишился девяти бычков. На пастухов уже было наложили суровый материальный начет, но тут подоспела благодарность, и наказывать их за «упущение» стало как-то некстати.

Что касается постыдного поведения некоторых туристов, то по этому поводу частного определения не вынесли: все они считались потерпевшими от преступного бездействия подсудимых, а осуждать недостойное поведение потерпевших, хотя бы и нравственно, почему-то не принято. Очень жаль!.. Но как было не отметить самоотверженность, мужество и порядочность туристов, не поддавшихся панике и даже в самых тяжких условиях, оставшихся верными принципам нашей морали, в которых они были воспитаны и с которыми вступили в жизнь? Они заслуживают, эти люди (а их было все-таки большинство), добрых слов и нравственного поощрения — в благодарность за сделанное и в укор слабодушным.

Областной, краевой и центральный советы по туризму издали приказы — о допущенных ошибках и об уроках, которые следует из них извлечь. Приказы дельные, самокритичные, содержащие немало очень нужных рекомендаций. Перед самой публикацией очерка мы решили проверить, как эти рекомендации проведены в жизнь.

Некоторые базы — не все! — действительно получили рации — связь с Майкопом поддерживается, но нерегулярно. Телефон установлен только на базе «Горная» (прямой провод с Гузериплем), но и он действует лишь с 10 до 17 часов в будни, когда работает почта. Машины и вездеходы — на случай аварийной ситуации — обещают выделить в 1977 году. Метеостанция, которая раньше «забывала» предупреждать совет по туризму штормовыми прогнозами, теперь ударилась в другую крайность: только в последние месяцы их уже было за семьдесят! Перестраховочным этим прогнозам никто, конечно, не верит, и когда придёт сигнал о подлинном шторме, боюсь, на него опять внимания не обратят.

Ну и, наконец, самое главное. Несмотря на грозные и приказы, на «строгие», «самые строгие» и «строжайшие» указания, из 67 инструкторов, работающих в этом сезоне, только трое имеют право водить туристские группы. У остальных нет опыта и подготовки, квалификационной комиссией им не присвоено звание инструкторов, но они тем не менее руководят людьми — перечисляют «типичных представителей» зонтичных и сложноцветных, «рассказывают обзор панорамной точки» и поют веселые песни про голубые пижамы.

Так что пожелаем туристам хорошей погоды.

1976 г.


В таком виде очерк опубликовала «литературная газета». Готовя его для книги, я решил не исправлять ни единого слова — разве что фамилии участников драмы в горах, – хотя очерк порядком уже «устарел»: многое, очень многое изменилось и в организации туристских походов, и в системе спасательной службы. Но «устарел»-то очерк именно потому, что он появился!..

Огромная читательская почта, которую вызвала публикация, принесла и официальный ответ руководства Центрального совета по туризму и экскурсиям (ответ был тоже напечатан в газете). Там говорилось, что совет «считает публикацию очерка весьма актуальной и полезной и как для дальнейшего совершенствования организации туристских путешествий и обеспечения их безопасности, так и для воспитания читателей и привития им ценных для советского человека качеств — коллективизма, взаимопомощи, мужества, дисциплинированности».

В официальном ответе сообщалось также о конкретных мерах, принятых для исправления серьезных недостатков, о которых шла речь в очерке. На турбазах и приютах установлены радиостанции, что позволяет получать оперативную информацию о движении туристских групп. На приюте «Фишт» организован метеопункт. Выделены вертолеты для проведения профилактических и поисково-спасательных работ. Чтобы резко улучшить обслуживание туристов, были ассигнованы сотни тысяч рублей. Оборудованы дополнительные укрытия для туристов на случай неожиданных метеорологических изменений. После публикации очерка пересмотрена программа подготовки инструкторов, улучшено обеспечение горных турбаз и контрольно-спасательных служб транспортными средствами и снаряжением.

«По заданию Центрального совета, — говорилось далее в письме, — очерк «Смерч» широко обсуждался на совещаниях и семинарах туристских работников, в туристских базах, клубах туристов и т. д., где особое внимание было уделено этическим сторонам поднятой в очерке «Смерч» проблемы».

Публикация официального ответа вызвала новую волну читательских писем, где рассказывалось о девственности принятых мер, о том, какие реальные, зримые перемены к лучшему наступили в организации туристских походов и обслуживании туристов на базах.

Но самой интересной была, конечно, та часть почты, где читатели остро и полемично обсуждали проблемы нравственные — то, ради чего, собственно, очерк и писался.

Многие вспоминали о прекрасных поступках, свидетелями которых они были, — о самоотверженности и бескорыстии, о готовности всегда прийти на помощь, презрев опасности и забыв о собственном благе. По-разному, но с одинаковой горячностью и заинтересованностью, читатели говорили о необходимости воспитать в каждом человеке такой нравственный фундамент, который позволил бы ему в любой непредвиденной ситуации, при любом случайном стечении обстоятельств проявить мужество, гуманность и чувство локтя.

Автор очерка «Смерч»: Аркадий Иосифович Ваксберг, Сборник очерков «У крутого обрыва»,
1978 год. «Литературная газета», 1976 год.



Оцените статью

5.0
 404 голоса

Комментарии:


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *